- А уж мне-то как!

Хлопнула дверь, я невольно вздрогнула, как от оплеухи. Своя квартира... разумеется, это прекрасно, это мечта. Кто-то уже живет в мечте, кто-то там и родился, кто-то еще родится... Что за жизнь у творческого человека в коммуналке? Никакой жизни... Два часа назад моя комната не казалась настолько уж убогой, в ней вполне можно было жить. Можно было сидеть вечерами на подоконнике, глядя, как сигаретный дым растворяется в голубоватом воздухе, смешивается с эфирными потоками, и плывет по над крышами к виднеющемуся краешку Исаакиевского купола. Больше всего мне нравились такие вечера под ленивое мурлыкание гитары, нравилось смотреть сквозь прищур ресниц, как длинные тонкие пальцы Стаса перебирают гитарные струны. В такие моменты мы не разговаривали, просто смотрели, как город кутается в легкие сумерки, и было хорошо. Мы вообще редко разговаривали. Мы изъяснялись на разных языках и даже не пытались понять друг друга. Я знала, что Стас все равно меня не слышит, и приспосабливалась, как могла к таким отношениям, и у меня почти получалось, правда, временами хотелось скулить от одиночества. Когда же мы выходили в город, бродили по хитросплетению улочек, неожиданно выныривая на набережную Невы, когда целовались на Дворцовой в молочных сумерках летних ночей, я могла простить ему все что угодно. И казалось, весь Питер принадлежит только нам, такой огромный город и только для двоих...

- Я не буду сейчас сидеть, и загонять себе иголки под ногти! произнесла я вслух, машинально рассматривая интерьер комнаты. "Интерьер"! О, боже, какое слово! Разве оно подходит к древнему платяному шкафу с одной дверцей, облезлому рыжему серванту на полках коего соседствовали книги и разномастные тарелки? Разве можно называть интерьером скрипучую односпальную тахту, столик, крытый клеенкой, два старых венских стула, громадное сырое пятно на потолке в углу? Это проклятое пятно было видно отовсюду, из любой точки, оно притягивало к себе взгляд, как заговоренное.