Он подбросил кверху часы, поймал их в воздухе и остался мрачен. Он всегда был мрачен, когда дело выгорало, а выгорало дело всегда. Он никогда не принимался за работу, если грозила хоть малейшая возможность неудачи.

В том-то и беда, подумал он, вытянулся на постели и уставился в потолок. Я пользуюсь только частью своих способностей.

Никогда прежде он так об этом не думал.

Я нарушаю всяческие установления - но со страховкой. Страхуюсь надежней, чем какой-нибудь клерк перед автобусной поездкой. Сижу под покрышкой как слизняк под камешком. Ясно, что сам ее на себя надел; лучше это, чем покров, даже самый просторный, однако наброшенный обществом или религией. Но все равно... Небо закрыто. Размаха мне не хватает, вот что.

А может, думал он, сидя и глядя исподлобья на часики в руке, может, мне недостает выигрыша, эквивалентного затраченной ловкости и изобретательности? Сколько же лет я честно зарабатываю сущие гроши и ворую осторожно... ну, скажем, иной раз несколько больше, чем гроши.

А раз уж зашел об этом разговор, лучше мне подавиться этим сувениром от вдовы астронавта, чем он найдет себе фиговый листок и полицейского со свистком для свиристения.

Он поднялся, покивал недовольно: хоть бы раз, хоть один распроклятый разик получить от своей проделки заслуженное удовольствие.

Он протянул руку к двери - и в дверь постучали.

- Вот видишь? - сказал он сам себе все так же мрачно. - Вот видишь? Другой на моем месте побледнел бы, часы бросил в утилизатор, вспотел и заметался по комнате как крыса в клетке. А ты стоишь как ни в чем не бывало, мыслишь втрое быстрее компьютера восьмого поколения, проверяешь все, включая и то, что уже сделал как раз на такой случай: усики опять на верхней губе, глаза опять карие, рост прежний, стельки в кармане двустороннего пиджака, а пиджак в свою очередь укрыт за доской в шкафу.