Харт взглянул на часы и подал знак Мэнни Кою, чтобы тот подошел.

- Что вы хотите, Док? - осведомился Кой.

Харт показал ему повестку.

- Судя по всему, снова подошла моя очередь, а эта проклятая повестка застряла где-то в пути. Сегодня в десять я должен быть там.

- Сочувствую... Попытайтесь отказаться.

- Думаю, что не выйдет.

- В таком случае, нужно позвонить в агентство и попросить, чтобы они прислали двух парнишек.

- Я тоже так думаю.

Кой сунул в рот сигарету и протянул пачку хозяину.

- Самое паршивое в том, что неясно, насколько вас там задержат.

Харт с наслаждением закурил свою первую сигарету за этот день.

- Да, это действительно самое паршивое, - подтвердил он. - Если я не вернусь через два дня, можете послать на мои поиски бернардинца с бочкой сухого мартини.

1 СЕНТЯБРЯ 1958 ГОДА, 23 ЧАСА 36 МИНУТ

Всю вторую половину дня и в ранние вечерние часы было тихо и спокойно, и лишь после 23 часов замедленный ритм города убыстрялся.

Даже в верхних этажах здания юстиции не было заметно ни ветерка и дыхание позднего вечера было жарким, неподвижным и влажным в большом облицованном деревом зале для присяжных и на раскрасневшихся лицах самих присяжных.

Харт сидел на широком подоконнике одного из высоких окон, смотрел вниз на уличное движение и думал, как удивительно, что целое государство под названием Калифорния и подгосударство Лос-Анжелес с их годовыми доходами в сотни и сотни тысяч долларов не могут выделить несколько несчастных долларов на то, чтобы поставить кондиционеры в залах заседаний и других помещениях суда.

Итак, на карту была поставлена человеческая жизнь. Суд над Коттоном длился почти два месяца и был проведен очень тщательно. Харт выполнил свой гражданский долг. Он выслушал все речи сторон, как обвинителей, так и защиту. Он взвесил все "за" и "против" и пришел к определенному мнению. Он отдал свой голос и страшно хотел уехать домой, чтобы вернуться к своим делам. Но если бы молодая миссис Слэгл и впредь оставалась такой упрямой, никто бы не мог сказать, когда закончится этот процесс. Одиннадцать мужчин не могли быть такими же твердыми, как одна женщина.