«Точно говорят – „каменная задница“, – в очередной раз промолчал Хаулапсил, выслушав дежурное назидание. Он начинал трезветь. Его мучила икота.

Они сели на скол массивного базальтового валуна, который, всё еще источая накопленное, вобранное вовнутрь тепло солнечного дня, был не таким удручающе стылым, как галька, растратившая его запасы еще до полуночи. Они просидели так, в полном молчании, около часа.

Вдруг, по какому-то молчаливому соглашению и Хаулапсил, и Пеллагамен одновременно встрепенулись и извлекли из-за пазухи кинжалы, образовавшие пугающую пару замотанных в тряпки обрубков.

– Забросим-ка их подальше, – шепотом предложил Пеллагамен.

И, занеся руку назад, он метнул сверток далеко в море.

На фоне ритмичного шуршания волн утробный всплеск поглощаемого водой предмета показался Хаулапсилу мерзостно отчетливым.

Хаулапсил, прежде чем последовать поданному примеру, на миг прислушался к звукам побережья.

Не было обычных днем бакланьих вскриков, не было самовлюбленного жужжания шмелей над пахучими звездочками вьюнка, обжившего наплывающие на берег скалы. Чавкали волны, прохаживающиеся между зеленобородыми глыбами. По-разбойничьи свистел ветер – словно хотел освистать Хаулапсила за нерешительность.

– Кидайте же! – нетерпеливо воззвал Пеллагамен. – Не то начнется прилив. Между прочим, нас уже ждут в лагере. Ну же!

Некстати икнув, Хаулапсил неловко запустил кинжал в море. Дважды обернувшись в воздухе, сверток быстро коснулся воды и затонул совсем недалеко от прибрежных камней.

Пеллагамен не удержался от скептической гримасы, однако промолчал.

– Что ещё? – нарочито ехидно поинтересовался Хаулапсил, ему было стыдно за свой неуклюжий бросок. – Может, хватит тут… страдать… Может, пойдем в лагерь?