— Я та-арр-чуу, — и только потом безмятежно осмотрелся, пытаясь понять, куда попал и что здесь делает.

Вопрос о происхождении всего сущего на таких собраниях не поднимался. Не поднимался он и на иных собраниях, и вообще — никогда. На данный вопрос неизвестно кто и неизвестно когда наложил табу. Правда, никто об этом не знал, однако, так или иначе, сейчас вслух сказали то, о чем говорить не следовало. И мудрецы рассвирепели. Одни — потому что вопросы этики для них были превыше научного познания, другие — потому что сами не додумались до такого, третьи — просто так, за компанию.

Сплоченной толпой мудрецы двинулись на Раздолбаев.

Голос, заставивший Тып-Ойжона остановить клячу, принадлежал воину. Будучи мудрецом-практиком, Тып-Ойжон недолюбливал это сословие, однако к концу близился уже десятый день второго этапа одиночного путешествия, и мудрец изрядно тяготился одиночеством. Любой путник в радость, решил он, удерживая брюл-брюла на месте. Тот пританцовывал, фыркал и с неудовольствием косил на седока.

— Тпру, Ботва, — воин поравнялся с Тып-Ойжоном. — Далеко ли направляется мудрец?

Глазки воина маленькие и злые, по ороговевшей не менее этапа назад шкуре тянулись мелкие трещинки, на шейных складках неприятно чавкала межтканевая жидкость: похоже, воину предстояла трудная линька. Тып-Ойжон сочувствовал сикараськам, несущим естественную броню. Но не более того.

— Не знаю, но, надеюсь, что в нужном направлении, — пошутил Тып-Ойжон, про себя заметив, что почему-то в большинстве своем воины хрипят. — Не согласитесь ли стать моим попутчиком?

— Вообще-то я свободен, — прохрипел тот. — Если вам не претит путешествовать в компании с военным…

— О, нет-нет, я рад любой компании, — искренне защелкал клювом Тып-Ойжон, и флюгер на его шапке звякнул от резкого движения. — И, надеюсь, что смогу быть полезен в особенно затруднительное для вас время. Хмм… эээ… простите, не расслышал вашего имени, любезнейший…