Ах так, ну и ладно. Матиасу было плевать. Очертания станции Шатле постепенно заволакивались дымкой. Он шел по улицам вслед за Марком, удовлетворенный тем, что тот в дерьме, удовлетворенный прискорбной никчемностью безработного медиевиста, мишурным блеском его наряда, лачугой, где они, конечно, промерзнут до костей, ведь еще только март. Он был настолько удовлетворен, что, очутившись на одной из безвестных парижских улочек перед разбитой решеткой, за которой в высокой траве виднелась лачуга, оказался не способен объективно оценить обветшалость этого надела. Все вместе показалось ему самим совершенством. Он повернулся к Марку и пожал ему руку. Заметано. Вот только его заработков мелочного торговца не хватит. Марк, прислонившись к решетке, согласился. Оба вновь посерьезнели. Повисло долгое молчание. Они искали. Еще одного психа по уши в дерьме. Наконец Матиас назвал имя: Люсьен Девернуа. Марк воскликнул:

– Шутишь, Матиас! Девернуа? Ты что, забыл, чем занимается этот тип? Забыл, кто он?

– Да, – вздохнул Матиас. – Историк Первой мировой. Четырнадцатый – восемнадцатый годы.

– Ну вот! Сам видишь, ты дал маху… Знаю, мы на мели и не время цепляться к мелочам. Но все же у нас есть немного прошлого, чтобы мечтать о будущем. А что ты предлагаешь? Первую мировую? Историка Нового времени? А что потом? Ты хоть понимаешь, что говоришь?

– Да, – сказал Матиас, – но ведь парень далеко не дурак.

– Вроде бы нет. Тем не менее. И думать о нем нельзя. Всему есть предел, Матиас.

– Мне это так же неприятно, как тебе. Хотя по мне, что Средние века, что Новое время – почти одно и то же.

– Ты бы выбирал выражения.

– Да. Но я так понял, что Девернуа перебивается на крошечной зарплате и сидит в дерьме.

Марк прищурился.

– В дерьме? – переспросил он.

– Именно. Оставил преподавание в общей средней школе в Hop-Па-де-Кале. Жалкие полставки в частном христианском коллеже в Париже. Тоска, разочарование, писанина и одиночество.