Абсолютно ничего еще не понимая, то есть вообще ничегошеньки, Константин тем не менее попробовал подняться, но тут же вытаращил глаза от нового приступа головной боли. Кто-то невидимый продолжал яростно ввинчивать в его затылок сверло. Судя по всему, диаметром оно было миллиметров десять, никак не меньше. Пришлось крепко сжать зубы, чтобы не заорать, но физиономия у него стала, очевидно, настолько страдальчески выглядеть, что бородач сокрушенно вздохнул, сочувственно крякнул и, пробормотав, что, видать, и нынче без меду никак не обойтись, метнулся прочь из темной избы.

Константин, оставаясь на одном месте и стараясь не то чтобы не делать лишних движений, а вообще не шевелиться, пытался, насколько это возможно, осмотреться вокруг, но только одними глазами. То есть вначале повел ими вправо до отказа, потом влево и, наконец, вверх и вниз. Увиденное даже не поразило, а вовсе ошеломило его.

Во-первых, само помещение и впрямь оказалось сельской избой в самом худшем ее варианте. Такие ему доводилось видеть в семидесятых годах в деревнях Рязанщины, расположенных близ райцентра, где он провел все свое детство. Как правило, проживали в подобных избах одинокие несчастные старики или чаще старухи, всю жизнь отдавшие родному колхозу и получавшие пенсии от восьми до шестнадцати рублей в месяц. Рубли были полновесные, брежневские, но их мизерное количество не позволяло только помереть с голоду. Все деньги из РСФСР текли бурным потоком в «нищие» многонациональные окраины — в Прибалтику, Среднюю Азию и на Кавказ. На своих русских старух, что находились под боком у Москвы, в убогом Нечерноземье, их уже не хватало.

Впрочем, после второго шмыганья глазами Константин понял, что ошибся. Настолько убогих хатенок он вообще не встречал. Чего стоили, например, земляной пол и натянутая на единственном маленьком оконце загадочная мутная пленка. Она еле-еле пропускала жалкий свет, которого хватало лишь на то, чтобы создать тусклые унылые сумерки, царящие внутри избы. Если бы не яркое солнце, упрямо пронзающее своими острыми лучами эту пленку, то в убогой лачуге и вовсе воцарилась бы тьма.