Когда в опытный участок торопливо зашёл Григорий, принеся с собой стойкий запах сгоревшего пороха и оружейной смазки, князь с непонятным выражением на лице разглядывал пилу… ампутационную пилу номер два из большого хирургического набора, сверкавшую на свету своими мелкими, но даже на вид очень острыми зубчиками. Неприятно так сверкавшую, очень неприятно.

— Командир, ну наконец-то!!!

— Здравствуй, Гриша… смотри какая штучка! Прямо мороз по коже, как подумаю, для чего она предназначена!

— Это… и для чего?

— Ноги-руки отпиливать, живым людям. Ты чего, мне не веришь, что ли?

Гриша гулко сглотнул и стал не таким жизнерадостным, а когда кинул взгляд на верстак, то ещё больше посмурнел: от вида всевозможных зажимов, непонятных крючков-ножичков и прочих блестящих железяк, самого что ни на есть хищного вида — сильно смахивающих на обычные инструменты… палача.

— Шо, правда что ли? И… зачем это надо, у живых людёв ноги пилить?

— Ну как же? Для их же пользы… бывает, потом ещё и благодарят. Иногда.

Всю сценку испортил Греве: внезапно закашляв, он отвернулся и затрясся в конвульсиях смеха, его примеру последовал Александр, а следом и мастеровые, измученные длительным молчанием, жизнерадостно заржали… тут же спохватившись и сделав вид, что ничего такого и небыло: потому что смеяться над начальством в присутствии этого самого начальства — ну его, от греха подалее… для жалования, говорят, очень вредно. Последним заулыбался сам Григорий, сообразивший, что его попросту разыграли.

— Гриша, видел бы ты своё лицо! Уж прости, не удержался… мда! Ты же разок попадал в лазарет, на столе у хирурга побывал — неужто не видел ничего подобного? Мне вот такой ерундовиной рану чистили разок, так на всю оставшуюся жизнь запомнил.

— Видел… да чего я там видеть-то мог? Седьмицу только и дали поваляться, а потом на излечение выпнули. Это. Мож, до столовой дойдём, а?