Крюкастый кинжал полетел вдогонку всаднику.

Беглец ощутил хлесткий удар по левому плечу. Перед глазами мелькнула черная веревка… И — изгиб темного металла. А в следующий миг заточенный с внутренней стороны крюк серпом полоснул по незащищенному горлу.

Юный оруженосец, которому не суждено было стать рыцарем, не успел даже всхрипнуть. Пальцы судорожно вцепились в гриву. Натянулась, как струна на лютне, веревка в руке монаха.

И крюк срезал, сорвал.

Голову. Целиком.

Отделенная от тела, она мячиком… комком волос… растрепанным клубком шерсти отлетела в сторону.

Мгновение, два или три обезглавленный наездник еще каким-то чудом удерживался на голой спине жеребца, брызжа кровавым фонтаном. Потом безжизненное тело оруженосца соскользнуло наземь.

Белый рыцарский конь в алых пятнах человеческой крови ошалело мчался дальше уже без всадника и без понуканий.

* * *

За жеребцом желтолицый иноземец в черной бенедиктинской рясе гнаться не стал. Вновь накинув на голову капюшон, подняв с земли окровавленный крюк-кинжал и намотав на руку веревку, он неспешно возвращался к мосту. По пути пилигрим собрал и вложил в потаенный кармашек метательные звездочки. Затем спрятал в ножны-посох короткий меч из темной стали. Лишь после этого он склонился над обездвиженным рыцарем.

Вслух черный монах не произнес ни слова. Слова сейчас были не нужны. Монах просто смотрел в лицо беспомощного пленника. Смотрел долго, молча, пытливо, не моргая. Ломая волю гипнотизирующим взглядом змеи.

Однако на поверженного рыцаря смотрел не только он. Не он один. Через узкие глазки-щелочки, едва различимые в тени капюшона, из невообразимой дали взирали и другие глаза. Чьи-то. Невесть чьи. Колдовские. Чародейские. Давящие. Перемалывающие.

Неумолимый взгляд ИНЫХ глаз становился все более отчетливым и явственным. ИНОЙ взгляд постепенно заполнял глаза человека в рясе, глаза-посредники, лишь переносившие сюда, в это «здесь» и в это «сейчас» взор истинного ХОЗЯИНА.