Раньше впечатлений хватало. Была пора, когда люди мимо Ильича двигались нескончаемым потоком, а он внимательно слушал их реплики, составляя из мозаики единую картину того, что происходит за пределами мавзолея в так не вовремя оставленной им стране. Народ не молчал, хотя часовые у саркофага то и дело покрикивали «проходить!» и «разговаривать запрещено!». Ильич караульных ненавидел и был убежден, что они приставлены Кобой.

«…ить ведь, как живой, ровнехонько заснул ненадолго…»

«… не плачь, товарищ, мы отомстим за Ильича этой контре…»

«…грят, бывшего мово барина видали у Парижу. Улицы мететь…»

Лежать в ту пору было, в общем, покойно. Мучили лишь сны-воспоминания. О том, как его, воспарившего уже было в неведомую даль, похожую на молочный туман, на 52-й день вдруг грубым шлепком вернули обратно в тело. Ильич не страдал излишней брезгливостью, но оглядев себя, лежащего на мраморном столе, содрогнулся от омерзения. Руки и ноги покрыты бурыми пятнами, левая рука пожухла и позеленела, правая, которую последние несколько лет параличом намертво сжало в кулак, пугала фиолетовыми ногтями. Кожа аж шелестит от прикосновений врачей, так суха и сморщена. Рот не закрыть: губы сами раздвинулись, точно у дохлого карася. А над ним стоит консилиум и бешено спорит.

— Замораживать! — захлебывался в слюне неистовый Красин. — Чтобы потомки могли разморозить и оживить тот же час, как изобретут лекарство от всех болезней.

— Бальзамировать! — мягко, но твердо возражал дипломатичный Збарский. — Ткани уже сильно затронуты гниением. Холод ненадолго сдержит, но не остановит этот процесс.

— Расстрелять! — чеканил Дзержинский. — Товарища Леонида Красина как наркома внешней торговли расстрелять: за то, что не обеспечил вовремя поставки криогенных установок из Германии и позволил гнить телу товарища Ленина.

— Похоронить! Что ж вы из него мощи делаете, Володенька вам бы этого не простил, — шептала заплаканная Наденька, но ее никто не слышал.