Ноонавты вроде Гута Бандара без труда спасались от любой ворожбы под защитой нескольких условленных нот, известных еще мифическому Поэту, спускавшемуся в Преисподнюю во время оно. Мотив окутывал гостя особым покровом невидимости — вот только напевать его требовалось беспрестанно, а не предаваться беспечности всякий раз, когда одержана воображаемая победа над противником.

Пока Нимфа гнала его к бессловесному стаду свиней, Бандар тужился вывести необходимые такты. Ничего не выходило. В институте, и кабинете для медитаций, материальное тело исследователя тщетно ждало очередного оживления. Сознание, перемещенное в хряка, заранее подсказывало ученому, что нечеловечий речевой аппарат не сумеет издать ни единого приличного звука. Гигантские уши, шлепающие на бегу по жирным щекам, мучительно восприняли нестройный писк, визг и скрежет — и ничего более. Жалкое подражание оградительному напеву не впечатлило колдунью; разве только дало ей повод еще больнее стукнуть жертву жезлом и предостеречь:

— Потише, хрюшка, иначе я не стану ждать, пока ты разжиреешь. Завтра же закопчу твое брюхо, а голову сварю в котле!

Оливковая роща стремительно надвигалась. Животные ноздри Бандара втягивали незнакомые, новые волны: благоухание перегноя, и давленых перезрелых плодов под ногами перекрывал резкий запах коз и — внезапно такой притягательный — аромат других свиней. Нимфа загнала добычу в самую гущу стада; скотина потеснилась, недовольно хрюкая и повизгивая, но в то же время глядя на товарища по несчастью печальными, всепонимающими глазами. Впрочем, на новую жертву довольно скоро перестали обращать внимание. Едва лишь хозяйка ударила жезлом по стволу крупного дерева и трясущиеся ветви осыпали землю дождем из тяжелых маслин, как свиньи: с алчным фырканьем устремились к еде.

Правда, один особенно тучный хряк даже не смотрел на угощение. Вместо аппетита его морда выражала дикий страх — не оттого ли, что Нимфа одарила громадину оценивающим взглядом? Чародейка потыкала пальцем в пегий, упругий от жира бок и хмыкнула. Решение было принято. Волшебный жезл обрушился на спину откормленного животного, и хряк покорно потрусил по тропинке, которая уводила от рощи куда-то в глубь острова. При этом он так душераздирающе визжал, что только глухой не распознал бы в его истошном вопле нотки подлинно человеческого отчаяния.