Огонь!

Свято преданы мы солнцу, но пасынка его сторонимся. Не видали мы добра от него, лихо одно. Вот все как по команде и притихли.

Костер сильнее и сильнее разгорался. Стволы лесных собратьев в огне горели, как солнце жаром согревали замерзший сад. А человек-старая-женщина так и топала туда-сюда, туда-сюда.

Сирень к ограде прильнула.

"Сгоришь, дуреха," - остерег кто-то из соседей.

"Не кликай, - огрызнулась ворчунья. - Человек-старая-женщина мертвые деревья для себя припасала, в своем доме солнце сотворить хотела. А теперь всё Яблоням отдала. Отогреваются, кумушки. Авось живыми будут".

Скоро снег кружиться перестал. Солнце из туч лучи спустило. Холод не прогнало, но светом порадовало.

А дальше - хуже. Май будто наряд чужой надел: претворился коварным октябрем, морозом задышал. То дождь ледяной, то снег мокрый, то ветер промозглый.

Сок в волокнах стыл, да так, что к молодым веточкам доползать вовремя не поспевал.

Отмерзали ветки. Гибли. Липа и тот сплоховал, большую ветвь потерял.

Сирень тихо плакала. Одна за другой чернели цветущие кисти. Холод, что огонь разгулявшийся, все пожирал, оставлял за собой мертвую сушь. И конца беде лютой не видать было.

Дубок - умница, строго слову следовал. Солнце днем ласкалось, молодежь тут же на радостях водицу принималась тянуть. А наш - ни-ни, брал ровно столько, чтобы сил хватило сок по всем веточками пропустить, да к ночи затаиться.

Тех, несмышленых, мороз ночью насмерть прихватывал. Много поросли погибло.

Дубок же только одну веточку отморозил. Пригорюнился, как наказание принял.

"Дядя Береза, разве я не слушался тебя? Разве водой жадничал?"

"Нет, - говорю ему, - все по закону делал. Да только есть в жизни то, что не во власти нашей изменить. Берут верх над нами и холода, и огонь, да и люди случается. А ты живи и земле-матушке верь. Испытывает она, силу проверяет.

Слабых да глупых - заберет, не позволит плохой памяти множиться, а других прочно стоять научит".