На четвертый день он уже говорил понятно. На седьмой день он был способен без труда вести беседу, только при разговоре его младенческие мускулы уставали. Его щечки были все еще как околососковые диски, он все еще был не совсем похож на человека, кроме спорадических душевных просветлений. Однако эти просветления теперь происходили чаще и следовали друг за другом.

На ковре царил хаос. Человечки теперь не забирали с собой свое снаряжение, они оставляли его с Александром. Ребенок ползал - это теперь не составляло ему труда, много ходил, действовал уверенно - среди всех этих штук он выбирал отдельные и складывал вместе. Майра ушла за покупками. Человечки теперь появлялись только на полчаса. Кальдерон устал за рабочий день в университете, взял коктейль и стал рассматривать своего отпрыска.

- Александр, - сказал он.

Александр не ответил. Он монтировал прибор из отдельных частей, странным образом приставляя их друг к другу, а затем с довольным видом выпрямился. Потом он произнес:

- Да? - Произношение было нечетким, но осмысленным.

Александр говорил как беззубый старик.

- Что ты делаешь? - спросил Кальдерон.

- Нет.

- Что это?

- Нет.

- Нет?

- Я это понимаю, - сказал Александр. - И этого достаточно.

- Ага, - Кальдерон с каким-то недобрым предчувствием посмотрел на своего потомка. - Ты не хочешь мне сказать?

- Нет.

- Ну хорошо.

- Дай мне попить! - потребовал мальчик. На мгновение у Кальдерона мелькнула сумасшедшая мысль, что малыш требует коктейль. Потом он вздохнул, встал и принес бутылку.

- Молока, - Александр отверг напиток.

- Ты хочешь чего-нибудь попить. Вода для питья, не так ли?

"Боже мой, - подумал Кальдерон, - я дискутирую с малышом. Я обращаюсь с ним как... как с взрослым. Но он же ребенок. Он толстый малыш, сидящий на ковре и развлекающийся с металлической игрушкой".