— Вижу, — кивнул Химмель, не отрываясь от еды.

Плаут вздрогнул и прошептал:

— Хи-хи, хо-хо! Это йот-йот-сто восемьдесят.

— Что такое? — мрачно спросил Химмель.

Ему вдруг захотелось, чтобы Плаут убрался из «Ксанфа» и занялся чем-нибудь другим.

— Йот-йот-сто восемьдесят, — едва слышно повторил Плаут и сгорбился так, что они едва не касались друг друга головами. — Это немецкое название средства, которое в Северной Америке войдет на рынок под именем «фрогедадрин». Его производит одно немецкое химическое предприятие под прикрытием некоей аргентинской фармацевтической фирмы. В Штаты с ним не пробиться. Даже здесь, в Мексике, его нелегко достать. Хочешь верь, хочешь нет.

Он улыбнулся, показав неровные пожелтевшие зубы.

Химмель в очередной раз с отвращением заметил, что даже язык у Плаута имеет какой-то странный, неестественный оттенок, отвернулся и сказал:

— Мне казалось, что в Тихуане можно достать что угодно.

— Мне тоже. Потому я так и заинтересовался этим йот-йот-сто восемьдесят и раздобыл его.

— Ты уже пробовал?

— Попробую сегодня вечером. Дома. У меня есть пять капсул. Одна для тебя, если желаешь.

— Как он действует? — Почему-то это казалось Химмелю существенным.

— Как галлюциноген, — ответил Плаут, покачиваясь в некоем своем внутреннем ритме. — Но это еще не все. Хи-хи, хо-хо, фик-фик.

Глаза его остекленели. Он ушел в себя, блаженно улыбаясь. Химмель подождал, пока таксист вернется к реальности.

— Действие зависит от человека. Это как-то связано с ощущением того, что Кант назвал категориями восприятия. Усек?

— То есть с ощущением времени и пространства, — кивнул Химмель, читавший «Критику чистого разума», которая была вполне в его стиле как по содержанию, так и по образу мыслей.