кевлар охранники, строгие серопиджачные администраторы и ученые в традиционно-белых (с серым оттенком) халатах, и не менее вежливо здоровался и улыбался Хозяин, перебрасывался парой шуток с близкими знакомыми, невозмутимо отражал влюбленные взгляды секретарш и лаборанток, внимательно выслушивал стариковские жалобы вахтера, спокойно заглядывал в глазок оптического идентификатора, проходил через датчики металла, взрывчатки, отравляющих веществ, алкогольного и наркотического опьянения, радиоактивности – и все это время боль была рядом, она разрушала мозг и наслаждалась, не убивая его совсем, понимая, что не сможет и секунды прожить без носителя.

И все это время иннастр Хозяина горел ровным зеленым цветом – цветом спокойствия и стабильности, рабочего настроения с чуть заметным оттенком сексуальности, но любой электронщик, разобрав прибор, увидел бы вместо привычных датчиков настроения крохотную микросхему-фальшивку, но только Хозяин знал об этой хитрости, потому что человек, который ее устроил, был мертв уже полтора десятка лет – с момента введения закона об иннастрах, с момента, когда Хозяин сжег один за другим три прибора, каждый из которых едва успевал полыхнуть кроваво-рубиновой вспышкой – цветом боли и гнева, и один из разработчиков сделал маленькую модификацию – единственную в мире. Он был жадным человеком, и мир совсем немного потерял от его смерти.

– Привет! – сказал Хозяин.

– Привет! – сказал Ковач. – Садись, я сейчас.

Оба были примерно одного возраста, один гладко выбритый, в строгом костюме, и другой, взъерошенный бородач в прожженном халате, они представляли собой странную пару, но были близки, и Ковач был одним из немногих, с чьей стороны Хозяин не опасался предательства… почти… и электронные клопы с острым взглядом и чуткими микрофонами притаились в лаборатории просто так, – на всякий случай, – мало ли что…

– Можешь меня поздравить, – бормотал тем временем Ковач из недр странного аппарата, ощетинившегося остриями антенн,