Котлах без звука прошел через коридор и взял трубку, лежавшую на вязаной салфеточке, прикрывавшей ночную тумбочку. На этой салфеточке помещалась гипсовая собачка и фигурка декольтированной андалузки.
— Котлах у телефона.
— Наконец-то! Говорит Мунцлингр. Но ты в самом деле не пьян?
— Я не пьян, — сказал Котлах. Мунцлингр был заместителем главного редактора.
— Что-то твои домашние не очень были, в этом уверены. И днем ты не был пьян? Не дернул малость с этими морильщиками крыс? Нет, правда, не дернул? Тогда одевайся и приезжай. Мне надо с тобой поговорить. Будет тебе весело.
— А ваша супруга ревет у себя в комнате, — заявила пани Гамрникова. — Да и мне тоже сдается, теперь вовсе не время вам тащиться в пьяную компанию. Я вам только скажу, что ни капельки не удивляюсь, что ваша жена хочет пожить в свое удовольствие. Я и на суде могу так заявить, коли на то пошло. И в домовый комитет сообщу. Все равно там будут обсуждать все, что у нас в квартире делается, так что не думайте! Не выйдет это у вас, не спрячетесь за ваше ремесло!
— Послушайте…
— Ничего, ничего, там поговорим, — сказала пани Гамрникова и сильно захлопнула за собой дверь.
Котлах вошел было к себе, но, увидев, что от кушетки к окну течет целый ручеек слез, осторожно прикрыл дверь и снял с вешалки плащ.
За шкафом в коридоре блеснула потертая золотая тесьма на черной шляпчонке.
— Сударь, — учтиво обнажая голову, молвил Кокеш, — мои услуги не нужны? Я тут слышал какой-то шум…