Пьер Бриали, супруг Аглаи, несомненно, не был лишен своеобразного мужского обаяния, но ему явно недоставало неотразимости сыщика Гава.

Бриали допил свой "Дайкири" и теперь вертел в пальцах опустевший стакан.

Я отвела от него взгляд, заинтересовавшись толстой белой чайкой, выписывающей низкие круги над террасой нашего кафе.

— Elle a été violé, — неожиданно произнес Пьер.

Я не сразу сообразила, что он сказал это по-французски — на испанском эта фраза звучала похоже, и в переводе она означала "ее изнасиловали".

Бриали здорово нервничал — раньше он говорил со мной только по-английски, зная, что с французским я не в ладах. Когда-то давно я учила его, но без практики почти позабыла, и, хотя кое-что понимала, объясняться могла лишь с грехом пополам.

— Je suis désolé

Пьер со стуком опустил стакан на столик и стал пристально вглядываться в его глубину, словно надеясь обнаружить в ограниченной хрупкими прозрачными стенками пустоте ответ на мучающий его вопрос.

"Сбылась мечта идиота", — невольно подумала я, испытывая двойственные чувства: с одной стороны подвергшуюся насилию женщину было необходимо пожалеть, но с другой стороны…

Человек, незнакомый с предысторией этого диалога, возможно, мог бы обвинить меня в бессердечности, и был бы не прав. А предыстория была такова.

* * *

Около десяти месяцев назад, незадолго до того, как я, подобно перелетным птицам, в очередной раз сбежала от московских холодов в теплую солнечную Барселону, мне позвонил некий Хайм Соломонович и, представившись литературным агентом, сказал, что одна из его клиенток, русская писательница, живущая в Ницце, прочитав мои книги, захотела связаться со мной, дабы сделать мне какое-то деловое предложение.

Я продиктовала Хайму Соломоновичу адрес своей электронной почты и вскоре получила письмо, подписанное Аглаей Глушко-Бриали.