— Слушай, зачем тебе эта месса у Святого Марка? — неожиданно спросил Этторе.

Антонио снова задумался.

— Ведь это так прекрасно… И необходимо. Разве ты не чувствуешь?

Этторе смутился, почесал мокрый загорелый нос и недоверчиво посмотрел на Антонио.

«Вот и хорошо, — подумал тот. — Больше не будешь донимать меня такими вопросами». Этторе молчал. Антонио перевернулся на спину и зажмурился от яркого солнца. Потом покосился на друга и спросил:

— Скажи, неужели тебя не тянет сделать что-нибудь… выдающееся?

— А чего я могу сделать? — Этторе последовал примеру друга и тоже лег на спину.

— Ну… — Антонио замялся. — Что-нибудь… Написать картину, или поэму, как Данте.

Этторе повернул к нему голову, громко фыркнул и стал отплевываться от попавшего в рот песка.

— Я не умею рисовать. А стихи один раз написал, так меня отец за них выпорол.

— Ему показалось, что они плохие?

— Нет… За то, что вообще занялся этой ерундой. Он ведь спит и видит меня рабочим судоверфи.

Мальчишки синхронно и грустно вздохнули. Этторе — обреченно, Антонио — сочувственно. Очевидно, с точки зрения отца сочинение стихов совсем не вписывались в судостроительную деятельность.

— А я загадал, что если… — Антонио замялся.

Этторе перевернулся на живот.

— Если что?

— Я загадал, что если мне не удастся продирижировать в Соборе мессу, которую написал Карло, я… никогда не стану музыкантом.

— Ты что, спятил? — спросил Этторе.

— Кажется… — признался Антонио. — Но я действительно так загадал.

— Значит, продирижируешь, — спокойно ответил Этторе.

Антонио тоже перевернулся на живот, уткнулся лбом в плиту и долго лежал, не шевелясь.

— Если чего-то очень хочешь, — задумчиво сказал Этторе, — это обязательно случится. Так что ты… обязательно хоти продирижировать эту свою мессу. И тогда, наверное, все получится.