Потрясенный, Найл очнулся. Сердце гулко стучало, сам весь в поту. Словно гора с плеч свалилась, когда понял, что это всего лишь сон. Откинул одеяло, стряхнув с себя бремя вины и смутного отчаяния. Вернулось самообладание; полегчало. Однако въевшееся в память сновидение попрежнему вызывало смятение и безотчетный страх. К чему бы это, сон о гибели брата?

В комнате стояла тишина. Длинные шторы, скрывающие стены от пола до самого потолка, задернуты. Но сквозь круглое окошко уже сочился блеклый предрассветный сумрак. Найл сидел лицом к окну, освобождая ум от мыслей и чувств, пока дыхание не восстановилось.

Затем намеренно сосредоточился, вызывая ту мерцающую точку в мозгу; на миг комнату наводнила странная тишина. Найл расслабился внезапно. Ощущение было такое, будто он спускался в безмятежное спокойствие, как в воду. И тут взгляд его упал на тень, проросшую меж ним и светлеющим небом. Тень проникла наискось через круглое окно, как ветка дерева. Найл безо всякой боязни – лишь с любопытством остановился на ней взглядом, пытаясь определить, что же это такое.

Оконная рама держалась на проходящей поперек проема оси, и само окно было слегка приоткрыто. Пока всматривался, рама неожиданно скрипнула, окно приоткрылось шире, и стало заметно, что похожая на ветку тень движется.

С легким замешательством Найл понял, что это какое-то крупное насекомое – быть может, гусеница, которая вползает через зазор приоткрывшегося окна, там, где пошире. Однако для гусеницы оно показалось чрезмерно длинным. Тут колышащееся движение показалось знакомым, и Найл догадался, что это тысяченожка или сороконожка.

В полной тишине послышалось, как туловище елозит по раме. Насекомое было таким длинным, что, когда хвост наконец полностью прозмеился через зазор, голова, судя по всему, находилась уже поблизости от пола. Еще секунда, и глухо стукнуло: насекомое отлепилось от шторины и упало на ковер.