Хоть это и безумие, вспомнил я строчку из Гамлета, но в нем есть система.

– Но вы то, хоть что-то запомнили? – мой голос упал.

– Что-то! – рассмеялся безумец, – Я помню все наизусть. И все умрет вместе со мной. Могила! Вот идеал настоящего коллекционера.

– Вы психопат? – осмелел я после второй стопки.

– Ну, ну, – погрозил мне хозяин указательным пальцем, – Я коллекционер! И я собираю только никому неизвестное. Сделать шедевры достоянием всех? Увольте! Они слишком дорого мне обошлись.

– Что вы еще погубили, несчастный человек?

Я уже почти поверил всему, что он говорил.

– Оставьте ваш тон, – глаза его похолодели, – в моей коллекции есть и уцелевшие вещи.

И не без раздражения он стукнул по железу новой коробкой.

Достал веер фотографий и кинул мне на стол.

Бог мой! Даже самого беглого взгляда хватило, чтобы оценить увиденное. Никогда невиданное прежде. Вот молодой Булгаков в белогвардейской форме среди деникинских офицеров на Кавказе. Вот арестованный Николай Гумилев в одиночной камере. А это …ужас …Марина Цветаева в петле под потолком деревенской избы (снимок расплывчат, но висельник вполне узнаваем).

Я хотел выхватить хотя бы одну фотокарточку и не отдавать, как безумец сардонически рассмеялся, предупреждая маленький бунт:

– Это копии, оригиналы ждут своей очереди, – и опять погрозил пальцем, смахнув фотокарточки в ящик.

– Сдаюсь, – развел я руками, – ничего не понимаю. Собирать годами, чтобы в миг уничтожить? Зачем?

– Все очень просто, – он открыл холодильник и достал бутылку шампанского, – моя цель не в собирании подлинных документов, а в коллекции исключений. Я исключаю факты. Я очищаю историю от исключений. Я сам, – сам! – решаю, что сделать истинным историческим фактом, и чему отказать в подлинности.

История слишком важное дело, чтобы оставить ее без присмотра.

И не думайте, что я ограничил свой круг только искусством.

Конечно же, нет.