Сбросив одежду на пол, Иван обнял боярышню, поцеловал, завалил на ложе – эх, есть, ради кого жить!

Потом развалился на ложе, затянул вдруг:

– Тихо ты, – фыркнула Евдокся. – Дети только уснули.

– А я им игрушку привез, – похвастал Иван наковаленкой. – Оброчник наш, Онфим-хромой, делал.

– Славная какая, – одобрила боярышня. – Смешная.

– Дети с Настеной?

– С ней… – обнимая мужа, тихо отозвалась Евдокся.

Настена – то была нянька, невысокая пожилая женщина с добрым круглым лицом и покладистым нравом, бобылка-странница, три года назад прибившаяся в вотчину, да так в ней и оставшаяся, похоже, что навсегда. Раничеву, как и Евдоксе, она нравилась – простая, сердечная, да и песен знала немеряно – а уж к детушкам привязалась, будто к собственным внукам.

– Спят, говоришь? – Иван вдруг подмигнул супруге и неожиданно предложил пойти на луга, к речке.

– Вина с собой возьмем, посидим, искупаемся, а?

– Ну уж, – Евдокся улыбнулась. – Вообще после обеда православные спят обычно… И так люди про нас с тобой невесть что болтают.

– Какие-такие люди? Наши или монастырские?

– Да монастырские… Нашим-то что? Был бы оброк поменьше, а там – хоть на метле летай.

– Ну вот, будем еще на кого-то оглядываться… Так идем? Как раз и праздник сегодня?

– Это какой же? – быстро одеваясь, боярышня озорно сверкнула глазами. – Федот-овсянник вроде вчера был.

– День пионерии, – ухмыльнулся Раничев. – Сегодня ведь май, девятнадцатое. Помнишь пионеров, лагерь?

– Помню, – кивнула Евдокся. – Славные ребята. И Игорь – мы с ним почти всю осень у бабуси прожили…

– Родичи его – враги народа, – вздохнул Иван. – Ну да, надеюсь, не пропадет, не дурак ведь.

– Не пропадет. Да и боярин тамошний – человек хороший, и тиун.