Принес я Сигрид корзину.
– Ну, как там мать, отыскала невесту Лося? – спрашивает она.
– Темное дело, – отвечаю. – Ездил он, оказывается, чуть ли не три года назад свататься, ему отказали, девица другого хотела. Ну, посватался, ну, отказали, с кем не бывает! Он же не знал, что у нее другой на примете. Такие дела быстро забываются. Я видел жениха, которому за осень четыре невесты отказали, и что ты думаешь? Уже снег пал, когда он сговорился с пятой и женился. И живут просто замечательно. Ты его знаешь, это Медведик.
У нас часто крупных мальчишек Медведями называют, а когда они вырастают, нужно же как-то различать. Вот в поселке живут Большой Медведь, Медведь-горбун, Медведик и даже Гуляй-Медведь, этот очень поздно женился, уже под тридцать ему было.
– А что, Барсук, – спрашивает Сигрид, – больше ни к кому не сватался?
– Так он и туда, к той девке, оказывается, тайком ездил, только теперь это узналось.
Она задумалась.
– Слушай, – говорит, – может, его жадность – от порчи? Принеси мне хоть щепку от его дома, что на холме, я погляжу.
– Много, – согласилась она. – Вот он сидит на этом добре и душу себе травит: я-де богатый, я-де и в это и в то ее наряжу, а она, дура, упирается!
– Дура и есть, – согласился я.
– Нет, не дура. Дурак Лось, что на добро свое столько надежд возложил. Ну так надо его от этой блажи избавить.
– А что, – спрашиваю, – есть способ?
– Есть, – говорит.
– Колдовской?
– Какой же еще!
Я вспомнил, каким он хорошим был командиром, и даже затосковал по тем временам.
– А что, есть ли у вашего командира огниво? – спросила Сигрид.
– Как не быть.
– Раздобудь-ка мне его.
– Чтобы некуда твоему дураку было возвращаться, – сказала она. И нож, нацеленный в мое брюхо, не опустила.
– Там же добра сколько! – прямо взвыл я.