Мадам знала, что говорила. В прошлом году от нее сбежал шестой муж, красавец Гоги, уехавший на свою историческую родину поправлять пошатнувшееся здоровье мандаринами.

- И не говорите! - мрачно поддержала мадам Хнюпец из общественного душа Эльвира Кручик, в принципе, атлетически сложенная девица, непоколебимо уверенная, что жизнь таки дается человеку только один раз, и ее прожить надо так, чтоб другим тошно было.

- А почему вы, как всегда, молчите, Марк? - строго спросила мадам Хнюпец под дверью комнаты номер три.

- Я думаю, что сказать, за вас за всех, - негромко откликнулся Марк Абрамыч Зомбишвилли, молодой человек лет сорока, почти не лысый, но с иными неизгладимыми признаками ума на землистом лице, на котором крупными буквами было написано, что это лицо принадлежит инвалиду умственного труда, а точнее, писателю-фантасту, одним словом, по удивительному стечению обстоятельств, нечаянному коллеге по инструменту поэта О.Бабца.

- Если есть, что сказать, то зачем думать? - резонно возразила мадам Хнюпец.

- Если есть чем думать, то об этом надо сказать, - загадочно изрек сосед Кузякин.

- Пусть лучше скажет, кто у меня из-под стола пол-литровую банку стибрил! - подала противный голос бабка Дюдикова.

Сосед Кузякин хотел опять что-то прибавить, но не вспомнил что и лишь мрачно сплюнул в сторону бабкиной двери.

- Порой мы все ж не властны над словами! - со знанием дела продекламировал поэт О.Бабец. - А власть у слова безгранична! Мы щас печально лишь киваем головами. А раньше все хихикали столично!

- Талант! - сказал сосед Кузякин, ковыряя грязным пальцем в носу.

- Зануда, - прорвался сквозь плеск льющейся воды проникновенный голос Эльвиры Кручик.

Гномы потоптались в дальнем конце коридора и пошли обратно.

- Сволочи, - непонятно про кого сказала мадам Хнюпец. - Марк, ну почему вы опять молчите?!

- Он небось думает о том, как у меня еще одну банку стибрить! - басом сказала бабка Дюдикова.