Я поднялся по мокрым ступеням. На стеклянных дверях рука ремесленника вывела голубым и розовым пару целующихся голубков и надпись в виде вензеля из цветов:

ВСЕ МЕСТА ЗАНЯТЫ. ИЗВИНИТЕ! СВАДЬБА!!!

Цыганистого вида робот в красной рубахе распахнул передо мною дверь и склонился в подобострастном поклоне. Плечевые шестерни бедолаги еле слышно заскрипели: никто их давно не смазывал.

Появление бородача в черной куртке никого не заинтересовало, как будто все единогласно приняли меня за одного из роботов. Тем лучше. Я прошел влево, к огромному окну, задрапированному мрачными занавесками. Напротив вдоль стены тянулся стол с немалыми остатками пиршества. Люстры аляповатые петухи на каруселях - светились вполнакала, и я не сразу разглядел на возвышении оркестрик - четверо в клетчатых штанах, грязно-желтых рубахах и отвратительных куцых пиджачишках, придающих музыкантам крайне легкомысленный вид. Впечатление усугубляли сапоги выше колен с раструбами и широкополые шляпы. Играли они, если это можно было назвать игрой, черт знает на чем, играли притом собственную музыку, чьих звуков с лихвой хватало на всех танцующих, а танцевали почти все.

Но настоящая вакханалия грянула, когда вышла певичка с обесцвеченными волосами и накладными двенадцатисантиметровыми ногтями. Прыжками и ужимками изображая ведьму из "Макбета", она прокричала жабой и заголосила:

Нам наплевать, добро иль зло.

Седлай, красотка, помело!

На дорожку морячку

Грусть-тоску поберегу,

Чтоб и днем, и по ночам

Он отчаянно скучал.

Чтоб забыл еду и сон

Семь недель, голубчик, он.

Чтобы таял, как свеча,

Жизнь унылую влача.

Но клянусь, что в пасть штормам

Я попасть ему не дам...

После каждого двустишия четверо в клетчатых штанах закатывали глаза и выли:

Тьму кромсай, клинок огня,