Ровно в пять часов вечера пятницы, когда лучи солнца за окном проникли за толстые стекла, что в это время года возвещало конец рабочего дня, она опять позвонила. Который раз за неделю? Сатаров поднял трубку.

— Это снова ты? Я же просил больше не преследовать меня. Нам не о чем больше разговаривать. Я не могу и не хочу быть с тобой, и ты это знаешь.

— Никто не может знать таких вещей, — ответил тихий и печальный женский голос на другом конце телефонного провода.

— Не заставляй меня ненавидеть или презирать тебя.

— Ты никогда не станешь ненавидеть меня.

— Верно. Но и любить тебя, так как хочешь ты, я никогда не буду.

Молчание, затем долгий тяжелый полувздох-полувсхлип.

— Я не могу без тебя жить. Я…

— Сколько раз я уже это слышал? Не думай, что я бесчувственен, но шантажом ты ничего не добьешься.

— Если бы ты хотя бы согласился встретиться…

— Это невозможно, Электра. До свиданья.

— Я люблю тебя.

Сатаров повесил трубку и, подумав немного, отключил телефон. Сегодня они с женой собирались поужинать в небольшом уютном ресторанчике в центре города, и ему не хотелось, чтобы что-то омрачило семейную идиллию. Однако он недооценил настойчивость Электры. Когда Сатаровы уже сидели за столиком, ожидая заказа, Наталья, как бы между прочим, сказала:

— Она опять звонила.

— Кто?

— Та девушка. — Наталья поправила тронутый сединой локон. — Мне, конечно, приятно с какой-то стороны, что мой муж до сих пор пользуется успехом у женщин, но она ведет себя так вульгарно… По-моему, ей вообще безразлично, кто я такая.

Сатаров вздохнул. Хотя он и не чувствовал никакой вины ни перед женой, ни перед Электрой, объясняться почему-то было неприятно. Странно, как трудно было подбирать такие слова, чтобы не обидеть Наталью.