— Тогда люби ее, как себя, — посоветовал он, усаживаясь за край стола и выкладывая рядом ящик с инструментом. — Глядишь, успокоится…

— Шутишь?! Немного радости заметить за собой голодуху по окровавленным шеям! — Манька скривилась брезгливо, накрывая ужин на другом конце стола.

— На это не надейся, — ответил Дьявол с усмешкой. — У вампиров это личностное качество, людям знать о нем не положено. Но задайся вопросом: как Помазанники, кровососущие твари, остаются милейшими людьми, а ты, до противного добрейшее существо, кажешь людям свой голод?!

— Верное дело Дьявол говорит, — заметил Борзеевич, подоспев к завтраку, усаживаясь поближе к огоньку, подвигая к себе тарелку.

Завтракали перед домом по привычке, любуясь землей и всем, что она успела родить. Пироги и самовар стояли на широком длинном столе, занимая один его конец, покрытый льняной белой скатертью в синюю полоску. На другом конце Дьявол заканчивал вырезать узор на столешнице, посыпая линии серебряной крошкой, нарезанной соломкой, покрывая сверху лаком. Получалось красиво. От центра расходились ветви с листьями неугасимого дерева. На ветвях сидели разные птицы, водяные и русалки, и даже Борзеевич, с ухмыляющимся во весь рот лицом, хитрющими прищуренными глазами и с выбитыми передними зубами. А вокруг стола стояли длинные широкие скамьи со спинками, сделанные самоделкиным инструментом по замыслам Борзеевича, на которых сидеть было удобно, и разрешалось залезть целиком, что Манька и сделала. Ноги ее лежали вытянутые на скамье. Костер горел тут же, неподалеку. Дьявол иногда опускал в него прутик, обжигал со всех сторон, а потом наводил им тени на узоре.

— Я давно приметил: вот как бы умный человек, — проговорил Борзеевич с набитым ртом, уминая пирог с капустой, — а самый наипервейший заступник вампира. А все потому, что лицо у него — достояние государственное. Если он рот при этом не открывает. А открыл, человек надвое разделился: вроде человек перед ним, а схватил зубами, не оторвешь.