…За окном больничной палаты сгущался вечер, сиделка ушла, и он лежал, как в кокон упрятанный в гипс, и плакал без слез. Он знал, что всю оставшуюся жизнь ему суждено провести в коконе – в коконе отчаяния и тоски по той, что навсегда ушла от него, по той, чей взгляд был – благодатью, улыбка – спасением, голос – отрадой, чье тело было как податливый воск, как неугасимое пламя…

Он плакал. Он не представлял себе жизни без нее.

А ночью она пришла к нему. Ничуть не изменившаяся, точно такая, какой он знал ее. И кокон его разлетелся вдребезги, и исчезла боль, и они вновь любили друг друга, и ему было так хорошо, как никогда раньше не было с ней.

– Я буду приходить к тебе, – сказала она на прощание, когда неуверенный утренний свет уже слепо тыкался в оконное стекло. – Я не здесь, но могу возвращаться. Я попросила – и меня услышали… и позволили…

Он радостно потянулся к ней, чтобы обнять, еще раз ощутить ее восхитительное тело…

…и с трудом в последний раз приоткрыл глаза.

И увидел забрызганный кровью серо-зеленый бок валуна, смятый капот автомобиля, россыпь осколков лобового стекла… Ее мертвое тело… Искаженное лицо…

Предсмертное видение исчезло, и не было никакой больничной палаты, а был разбитый автомобиль на обочине пустынной дороги, все так же залитой беззаботным солнцем. А через миг глаза его сомкнулись – навсегда…

…В маленьком кафе было уютно и тихо, хотя совсем рядом, за окном, жила своей жизнью суматошная столичная улица.

– Извините, у вас свободно?

Негромкий мужской голос заставил ее обернуться – и чашка выпала из ее пальцев, и коричневая кофейная лужица растеклась по белой поверхности круглого столика.

– Это… ты? – прошептала она, впившись взглядом в лицо замершего мужчины.

Память вернулась к ней! Вернулась! Она вспомнила все, чем жила до той ужасной аварии на дороге, она вспомнила все, что было с ней до больницы. Она узнала его…

– Милый… – слабым голосом произнесла она, и все вокруг закачалось и поплыло.