К жернову Конана приковал этот же тиун, по воле своего молодого хозяина – жупана Якуна, сына Хорива. Приехав в свою колунь, что лежала в десяти днях верховой езды на юго-восток от Калоги, Якун первым делом вызвал тиуна и сказал:

– Я привез из Калоги нового раба, но он дик и неотесан. Обтеши его. И будь осторожнее, пока я его покупал, он успел расквасить лицо моему парню и свернуть челюсть другому. И это со скрученными за спиной локтями.

Метод "обтесывания" у немедянина был один – жернов. Он находился в темной землянке в одном из закутков колуни. Это был вообще первый увиденный варваром жернов, и Конан истово надеялся, что он же будет последним. Конан разбил бы в те дни все жернова мира о голову их изобретателя. Во имя Крома! Неужели людям мало простых зернотерок, с которыми легко управлялись женщины в родных краях Конана и Ральфа?!

Прикованный к жернову, глотая раз в день жуткую жижу из деревянной, никогда и никем со дня изготовления не мытой лохани, Конан в эти дни ненавидел весь мир, кроме, разве что, соседа по жернову. Его неукротимость, неиссякаемые познания в области брани, издевательств и проклятий, злобное веселье, не угасавшее ни в одури тяжелой и однообразной работы, ни под палкой тиуна, вызывали в киммерийце уважение, со временем переросшее в почти дружеские чувства.

Он слышал, что тиун обзывал иногда его напарника "стигийской свиньей" или "стигийским ублюдком", "стигийским псом". На что обычно не реагировавший на брань немедянина раб неизменно отвечал взрывом бешеной ярости.

Даже Конан смутно слышал что-то о Стигии – мрачной стране колдунов и чудовищ. Так английские йомены знали о сказочном Вавилоне, не подозревая о существовании Германии или Золотой Орды.

Однажды, когда тиун был во дворе, а они неторопливо вращали жернов, Конан спросил: