Утром поднимались — хмурые, невыспавшиеся, седлали животных и вновь пускались в путь по серой равнине.

Так проходили дни. Ничего не менялось. Вскоре тропинка, по которой ехали путешественники, исчезла. Под ногами коня Конана, верблюда Хепата и еще двух вьючных верблюдов были только сухая трава, пыль и норы небольших зверьков. Сами зверьки, стоявшие в траве столбиками, завидев караван, издавали громкий свист, после чего с чувством выполненного долга неспешно ныряли в норки.

— Мне как-то не по себе, — пробормотал Хепат, оглядываясь. — Все серое вокруг… Может, мы заехали на те самые… Серые Равнины?

Конан помолчал, раздумывая.

— Что бы попасть на те Серые Равнины — нужно умереть… Мы же, вроде, живы… А живым туда попасть… Не так просто…

— Но мы и не просто попали… Нас завела твоя кружка…

— Кром! Хватит про кружку! — рявкнул Конан.

Последние дни, когда Хепат напоминал о кружке, киммериец не на шутку сердился. Да, действительно, когда однажды он приложил кружку к уху, как это делают моряки с раковинами, чтобы услышать «шум моря», послышался далекий голос. Некто указал направление, в котором надлежало ехать, чтобы встретиться с судьбой и найти ответы на все вопросы. Позднее Конан не раз проклинал себя за доверчивость. Встретиться с судьбой? А нужно ли для этого куда-то ехать? Ответы на вопросы? А может, лучше и не знать всех ответов?

Но вначале он даже обрадовался — ехать предлагалось в направлении великих Карпашских гор — именно там, недалеко от разрушенного замка Кушуха, закопал Конан горшок с алмазами. Можно было откопать, наконец, клад и…

Однако местность странным образом изменилась. Потянулись серые равнины… Когда это произошло? Конан безуспешно пытался вспомнить, когда же солнце скрылось за плотной пеленой туч, когда дорога превратилась в тропинку? И самое главное — когда исчезли холмы, которые уже начинали попадаться на пути? Наверное, он был слишком погружен в свои мысли… Не заметил перехода в этот странный, серый, безрадостный мир. Здесь даже воздух был иным — густым, вязким, липким. Казалось, с трудом входил он в легкие, оставляя после себя неприятный, горький привкус.