— Я сам фортовал в тех местах и навары снимал кучерявые. Не облапошишь. Знаю, сколько твоя малина иметь будет. Не жмись. Коли не уломаешься — другим отдам! Те враз сфалуются! — предупредил строго.

— Заломил ты, Медведь! Народец в тех наделах жмотный, сквалыги сплошь. Фраера-бухарики. Пархатых — по пальцам сочтешь. Много хочешь! — ломался Шакал, но приметив, как берется багровыми пятнами лицо маэстро, тут же умолк, пошел на попятную.

— Ну, Шакал! Такое обломилось, а он сквалыжит! Да в Питере тебе малины дань за полгода больше отвалят, чем ты в своем Брянске до конца жизни наскребешь! Фалуйся и не ботай много! — посоветовали паханы.

Капка, послушав их, молча вышла из хазы, дав знать Шакалу, что подождет его снаружи.

Задрыга вышла во двор, присела на скамью, холодную, обледенелую.

Вот и стала она законницей. Но почему нет радости? Ведь гак долго готовилась к этому дню, а он оказался совсем обычным, серым. Пахан рассказывал, когда его принимали — все кенты поздравляли. Капку — никто. Даже своя малина молчала, будто ничего не случилось. А ведь она так долго готовилась, так ждала этого дня…

Законница… Что-то изменится в ее жизни, или все останется по-прежнему?

Кто-то тронул за плечо. Капка подскочила от неожиданности.

— Поздравляю, Задрыга! Теперь ты настоящей кентухой заделалась! Сивуч пронюхает — раздухарится! Балдеть будет, что и ты в чести дышишь! — улыбался Мишка-Гильза. Он присел рядом.

— Хреново приняли! Грызлись паханы! Не хотели в закон брать, — отмахнулась Капка.

— А ты забей на них! Меня тоже так в закон взяли, под треп и звон.

Почему? — удивилась неподдельно.

— Лажанулся малость! Надыбала наводка клевую хазу.