Зигфриду показалось, что тело его еле слышно поскрипывает в унисон жукам-усачам. С чего бы это?

Королевич перестал прыгать и поднес черную от фафнировой крови ладонь к уху. Сжал ее в кулак. Разжал.

Действительно, не то скрипит, не то шуршит.

Ничего удивительного – поспешил успокоить себя королевич. Драконья кровь подсохла и превратилась в пленку – или, если угодно, корку – которая покрыла его родную кожу.

Именно эта пленка и поскрипывает гнусно, напоминая о погубленном драконе. Однако пройдет еще несколько часов, пленка растрескается и сама сойдет скорлупками и лохмотьями. Пожалуй, удастся даже обойтись без купания в студеном ручье.

Зигфрид почесал тыльную сторону ладони. И вздохнул облегченно: его ожидания подтверждались. Ногти без усилий содрали несколько крупных чешуек псевдокожи.

Когда королевич убедился, что прыжками согреться не удастся, он развел костер. Влажные сучья долго не загорались, хотя мелкий древесный мусор вокруг них полыхал вовсю.

Зигфриду пришлось подкормить огонь пучком ломких колючих стеблей, выдранных из мертвого ежевичного куста. Сучья недовольно зашипели, но все-таки занялись.

Королевич взгромоздил поверх сегментированных алыми угольками сучьев еще четыре сырых коряги и, обеспечив себя теплом до рассвета, вновь постарался уснуть.

На этот раз удалось. Но прежде чем заснуть, Зигфрид простил Конана и пообещал сделать все возможное, чтобы вытащить варвара из пещеры живым и невредимым.

– «Свет невечерний»! «Истина»! – передразнил Зигфрида Киммериец. – Какой «истины» можно ожидать от порождения Ангра-Манью, под началом которого, среди прочих проклятых дэвов, ходит сама Друдж, Мировая Ложь?