Проверяя баланс, он взвесил меч на вытянутой руке. Солнечный свет играл на серебряной филиграни. Старинная работа, сейчас таких не делают. Паутина драгоценного металла сплеталась в слова, которые Конан никогда раньше не видел. Но кто бы ни изготовил этот меч, он был настоящим мастером – меч казался продолжением его руки. Нет, скорее продолжением его мысли. Но Конан никак не мог забыть о тех, кто только что погиб от этой хищной красоты. Мужчины, женщины, дети. Убитые ударом в спину. Отрубленные руки, ноги, головы. Добитые раненые, пытавшиеся уползти. Конан ощутил запах их пота и аромат свежей крови.

Киммериец фыркнул с отвращением. Меч – это меч, и ничего больше. Но…

Себе он этот меч не оставит. Он, конечно, возьмет его с собой – это слишком ценная вещь, чтобы бросать его на дороге. За него можно выручить несколько серебряных монет, которые будут вовсе не лишними.

– Надеюсь, ты не собираешься оставить этот меч себе? – спросил Ордо. – Этот меч проклят. Подумать только – женщины и дети… – он сплюнул и сделал отгоняющий зло знак.

– Ну ведь не настолько же он проклят, чтобы его нельзя было продать, – ответил Конан, заворачивая меч в свой плащ. Вещь редкая, думал он, и таскать его по улицам города в неприкрытом виде – значит нарываться на неприятности.

– Если ты сейчас настолько беден, я бы лучше одолжил тебе несколько серебряных, – предложил Ордо.

– У меня у самого есть, – гордо ответил Конан, тряхнув кошельком. – На четыре дня, если остаться в трактире, и на две недели, если в конюшне. А вот как это у тебя завелись вдруг лишние деньжата? Ты что, снова грабишь бедных горожан? Или вернулся к профессии контрабандиста?

– Тсс! – предостерег его Ордо, нервно оглянувшись. – О контрабанде кричать не стоит, – прошипел он Конану на ухо. – За это нынче сажают на кол. На острый – чтоб дольше мучились. К тому же король платит за такой донос столько, что я не стал бы доверяться родной бабушке.