Дорога занимала четыре дня. В каждой деревне, где стражники останавливались на ночлег, они забирали людей, которым предстояло трудиться на общее благо. Их было всего пятеро, и крестьяне, возможно, управились бы с ними, если б навалились сообща. Но это не приходило им в голову. Бывал, правда, что назначенные на работы убегали. Стражники не гнались за ними. Они просто брали другого человека из той же деревни. Они знали – коли беглец вернется, односельчане обойдутся с ним так, что и наказывать не придется. Побеги были редки.
Так они двигались по этой дороге – стражники верхами, деревенские пешими. Куртки у стражников были одинаковые, а лошади разномастные. Деревенские шли молча, даже те, кто были знакомы, между собой не разговаривали. Чем дальше оставались родные места, тем сильнее было чувство, что они уходят в потусторонний мир. И не зря родня провожала их, как усопших.
Казалось бы, вид селения, раскинувшегося в тени крепости, должен был излечить от мрачных мыслей. В сущности, это был уже город, с большой площадью, где по приказу дукса проводились публичные казни, а в обычные дни – как сегодня – шла меновая торговля всякой всячиной, от которой у лесного жителя могли глаза разбежаться. В углу площади притулилась часовенка с резными статуэтками Семерых богов на колесе с семью спицами. Напротив высилась корчма, много больше тех, что строят в деревнях, с ярко раскрашенными – куда там храму, деревянными столбами у крыльца.
Но пришлые по-прежнему были подавлены. Вроде бы было похоже на человечье селение, и все же не то. И шумно слишком, и суетно, и пахнет противно. И кругом одни чужие. Одно слово – тот свет. Тут и «красные куртки», которые все дни тебя кругом на конях объезжали, родными покажутся.
Без сожаления покинули они городок, поднялись на холм и ступили в ворота. Здесь снова стало страшно. Потому что в городке деревья хоть и вырубили, но издали виден лес . А тут – ничего. Камень и камень. Да какой еще камень-то! Тесаный, виданное ли дело! И везде, даже на крепостных башнях не солома и не черепица – камень, пластами, и не серый, как на стенах, а черный.