В это же время сам Бобров зорко следил за тем, все ли открывают рты, славя его великолепную персону. Если он замечал, что кто-то халтурит в пении, то немедленно выкрикивал неугодному: «Всем петь!» — и лениво поющий начинал старательно разевать рот, дабы его намеренно не лишили того сладкого куска, к которому он благодаря Ивану Петровичу крепко присосался.

Но был один человек, который никогда не пел вместе со всеми. И не скакал в ледяную прорубь, когда губернатор приказывал это делать после бани мэрам мелких городов, директорам местечковых банков, хозяевам торговых площадей и прочей «шелухе» поменьше. Вся эта стынущая в проруби по прихоти своего хозяина публика с ненавистью поглядывала на того самого ослушника, которого Бобров во время всеобщего моржевания дружески похлопывал по плечу и разрешал одеться в тулуп.

Но этот сухощавый и седовласый мужчина — ровесник Ивана Петровича — и не нуждался в дозволении хозяина. Он сам решал для себя, что ему можно делать, а чего нельзя. И Иван Петрович этому не препятствовал. Плебеи, окружавшие губернатора, злились и были в недоумении. Ладно бы этот ослушник был человеком, имевшим вес и достаток! Так ведь нет! Обычный средней руки владелец крохотной мебельной фабрики, который все свое нажил сам. Ничего нигде не крал, в кланах не состоял. Этот факт вызывал омерзение у сидящих в проруби. И надо же — подвезло ему с таким отношением к его персоне деспотичного Ивана Петровича.

Но тому была своя причина, о которой мало кто знал. Человека этого звали Андрей Егорович Никитин. И много-много лет назад они вместе с нынешним губернатором служили в одной роте, в одном взводе срочную службу. Они спали на соседних койках, ходили вместе в караул и сортир, дружили крепче дужек стального замка. После демобилизации так случилось, что больше они не свиделись, пытались писать, да потеряли друг друга, и надо же — через столько лет разлуки так неожиданно свела их судьба! Один стал губернатором, а другой — владельцем мебельной фабрики.