Некоторые формы, правда, мучат не так сильно — например, как я уже говорил, стилизованные линии Сецессиона, но естественные, выросшие, так сказать, сами по себе, причиняют невыносимые страдания. Человек! Человек! Почему мы смущаемся при виде обнажённого человека?! Этого я не могу объяснить. Может быть, ему не хватает перьев, чешуи или же свечения? Голое тело кажется мне остовом, лишённым своей оболочки — пустым, как рама без картины… Но что же тогда делать с глазами? Они ведь другие! Глаза безграничны!
Хлодвиг Дона, с головой ушедший в свои рассуждения, вдруг вскочил и возбуждённо зашагал взад и вперёд по комнате, нервно кусая ногти.
—Вы, вероятно, занимались метафизикой или физиогномикой? — поинтересовался молодой русский, мосье Петров.
—Я? Физиогномикой? Нет уж, увольте. Я в этом не нуждаюсь. Да мне достаточно только раз взглянуть на брюки человека, и я уже знаю о нём больше, чем он сам. Да, да, не смейтесь, мой друг, это чистая правда.
Вопрос, казалось, всё-таки помешал ему продолжить цепь рассуждений — с рассеянным видом он сел, а вскоре неожиданно сухо и церемонно откланялся, оставив присутствующих в замешательстве и явном неудовольствии из-за того, что всё слишком быстро закончилось.
На следующий день Дона был найден мёртвым за своим письменным столом.
Он застрелился.
Перед ним лежал огромный, длиной в фут, кристалл горного хрусталя с зеркальными гранями и острыми краями.
Всего пять лет назад умерший был жизнерадостным человеком, спешившим изведать все радости жизни и проводивший в путешествиях гораздо больше времени, нежели дома.