Я бывал свидетелем их ссор, но эти ссоры никогда не были серьезными. Когда я повзрослел, единственная разница между моей мамой и мамами моих приятелей, которую я замечал, заключалась в следующем. Чужие мамы, когда по телику шли мыльные оперы, читали, или гладили, или шили, или говорили по телефону, тогда как моя мама работала с компьютером и записывала цифры на больших зеленых листах бумаги.

Я не разочаровал своих спонсоров — на протяжении всего периода обучения в общественной средней школе мои оценки не опускались ниже А и В (насколько мне известно, мысль о том, чтобы отдать нас — меня или брата — в частную школу, даже не обсуждалась). Кроме того, я рано научился писать, причем без малейших усилий. — Свой первый рассказ я продал в один из журналов, когда мне было двадцать лет. В нем говорилось о том, как федеральная армия зимовала в долине Фордж. Этот рассказ приобрел у меня журнал одной из авиалиний за четыреста пятьдесят долларов. Мой папа, которого я так любил, спросил, не продам ли я ему этот чек, выписал мне свой собственный, а чек от журнала авиалинии повесил в рамке над своим столом. Он был настоящим романтическим героем. Если хотите, настоящим романтическим гением, обожающим играть блюзы. Поверьте мне, далеко не у всех ребятишек такое счастливое детство. Нечего скрывать, и он, и моя мать умерли в конце прошлого года в буйном бреду, мочась в штаны подобно почти всем в этом огромном круглом мире, где мы жили. Но я продолжал любить их.

Я был ребенком, — на которого они имели все основания рассчитывать, — послушный мальчик, умный и сообразительный, с немалым талантом, который созрел в атмосфере любви и доверия, преданный мальчик, любивший и уважавший своих мать и отца.

А вот Бобби был не таким. Никто, даже наши родственники, не ожидали, что у меня появится брат вроде Бобби. Никак не ожидали.

* * *

Я научился ходить на горшок на целых два года раньше Бобби, и это единственное, в чем я опередил его.