Человек, предлагавший пить, выглядел молодым… Пожалуй, самое изумительное в нем — глаза, серые, бегающие и рассматривающие в упор, одновременно холодные и смеющиеся. В уголках губ контролирующая улыбочка. Одет он во что-то штампованное, незапоминающееся.

— Нет, благодарю, — попятился Марч.

Собеседник поспешно встал, обнаружив подвижную фигуру в плотном английском пальто.

— Вы не должны уходить. Меня зовут Лавузен. Анри Лавузен, художник.

— А меня… — запнулся англичанин.

— Вы забыли? — ласково спросил Лавузен.

— Нет, конечно. Мое имя Марч Суаттон. Но я, право, не могу вспомнить свою профессию…

— Она ужасна, что-нибудь вроде репортера, палача, доктора? — улыбнулся Лавузен.

— Хуже. У меня ее нет вообще. До свидания! — и англичанин, повернувшись, выбежал из кафе.

Лавузен поспешил за ним.

— Слушайте, вы, человек без профессии! Одну секунду!

— Ну, — отозвался хриплый голос Марча.

— Вы мне нравитесь, — прокричал Лавузен, — и если я вам понадоблюсь, приходите ко мне. Мой адрес: рю Севинье, 4, ателье художника Лавузена… Обещаете?

— Может быть, — донесся ответ.

В отсвете фонаря Лавузен едва уловил тень торопливо убегавшей фигуры.

Глава вторая

К одиннадцати старинный квартал Марэ затихает.

Еще в центре гудит волна моторов, устало мигают рекламы.

Париж возится, сопит, вздрагивает.

На рю Севинье — излюбленном убежище художников-антикваров, — в низеньких домиках со скрипучими жалюзи рано гаснет свет.

Улица эта сравнительно тихая: два-три убийства, около десятка раздавленных за день, — вот и все, что может всколыхнуть ее сонное, провинциальное спокойствие. Как и в древние времена, она знает, когда кончается ночь и наступает день.