- Уж не любишь ли ты свою писанину больше, чем меня? Иди ко мне, мой великан!
Дампир тогда кое-как совладал со своим гневом и откликнулся на зов. Вообще, перечить Юдифь было трудно, ибо спорят с силой, а не с красотой. Он пришел к ней на всю их последнюю ночь. Утром Дампир склонился над спящей женой для прощального поцелуя. Не успевшая отдохнуть Юдифь сонно спросила:
- Ты куда, дорогой?
- На Тортугу.
- Только ненадолго, мой хороший. Там такие распутные женщины...
Юдифь тут же уснула, а Уильям забросил за спину тощую котомку с парой пистолетов и отворил дверь в утреннюю сырость Ист-Крокера, с которым ему предстояло попрощаться еще один раз.
Чертовку-Юдифь, как мне кажется, Дампир все-таки любил. Много лет спустя на нашей базе на острове Горгоны он так сказал мне о своем бегстве от спящей рыжей женщины:
- Да я и сам тогда вовсе не хотел писать: для этого мне было слишком хорошо. А раз так, то что путного можно было написать? Зато теперь я пишу длинно и много...
Без тех шести коротких месяцев их супружеской жизни Дампир вел свой дневник сорок четыре года кряду. До самой смерти перед вечерней молитвой он садился за стол или брал на колени тетрадь роттердамской бумаги и открывал ее тяжелый кожаный переплет...
Итак, в октябре 1679 года, когда наиболее романтические умы мира еще не помутились дурманом термидорианского календаря и никакие жестокие теории еще не соблазняли личность поступиться своим счастьем ради иллюзорного рационального социума, Уильям Дампир на борту почтовой шхуны прибыл к вратам столицы морской вольницы - в веселую и шумную Тортугу. И будь я проклят потрохами всех на свете кашалотов, если спич ядовитого Коули, в котором он представил мне Дампира в тортугской таверне "Хромой Альбатрос", не предвещал того, что в итоге заставило меня засесть за эти объяснения!..
В "Хромом Альбатросе" плескалась какофония запахов: буканьес (мясо буйволов, запеченное особым образом), пальмовых столов, залитых испанским ромом, чад панамских наркотических трав и дух крепких, жизнерадостных мужчин. Язва Коули рассказывал: