— Если мы вообще не проскочили поселок. Как будто в этом белом дерьме можно отыскать дорогу.

— Мы шли по компасу.

— А то ты не знаешь, чего стоит компас в этих широтах…

— Хватит брюзжать, Джим. Подымайся и пошли. Через три дня мы будем нежиться в тепле, пить виски и сорить деньгами направо и налево.

— Иди один, Дик. Со мной тебе не добраться. А один ты дойдешь. Ты молодой, сильный. Зачем тебе подыхать здесь.

Джиму было пятьдесят четыре; теперь он, впрочем, выглядел древним стариком — белые от инея брови, усы и борода резко выделялись на изможденном, растрескавшемся и почерневшем от обморожений лице. Его товарищ был вдвое моложе, но выглядел не намного лучше. Впрочем, если в глазах Дика все еще светилась упрямая решимость, то глаза Джима были словно проруби, которые все больше затягивал лед. И, посмотрев в эти глаза, Дик понял, что дальнейшие убеждения бесполезны. Ничто не может одолеть человека, пока он не сдался; но уж если он сдался — ничто не может его спасти.

Некоторое время оба молчали. Выл ветер.

— Я не могу вот так просто бросить тебя здесь замерзать, — сказал, наконец, Дик.

— Я, может, еще и не собрался помирать, — откликнулся Джим. — Отлежусь тут немного, подкоплю сил и пойду потихоньку. Авось и дойду. (Дик покачал головой, понимая, сколь нереальна эта надежда.) — Вот что мы сделаем, — продолжал Джим. — Ты иди, не жди меня. Но оставь мне половину еды, половину спичек и револьвер. Может, подвернется какой-нибудь зверь… А мою долю золота забирай. Если я не дойду, оставишь себе.

— Ладно, Джим. Но лучше тебе пойти со мной, право, лучше. Один ты не выберешься. Сейчас ты заснешь, тебя занесет снегом, и ты уже не проснешься.

— Собаки спят под снегом, и ничего.

— То собаки.

— Ладно, Дик. Хватит спорить. Делай, как я сказал.