Приподнявшись и стряхнув с себя снег, он развязал свой тощий, почти пустой мешок, и достал кружку. Костер уже догорел, но в центре оставались тлеющие угольки, еще не заметенные пургой. Их тепла едва хватило, чтобы растопить снег в кружке. Джим добавил муки, затем размочил в чуть теплой воде сухарь и съел его, осторожно разминая распухшими деснами и запивая маленькими глотками. За первым сухарем последовал второй, затем третий… Джим остановился лишь тогда, когда во рту растаяли крошки последнего сухаря.

Эта жалкая трапеза не прибавила ему сил; однако она вновь пробудила в нем волю к жизни. Если до этого он настоял, чтобы Дик оставил ему оружие и припасы, главным образом потому, что не хотел жалко издохнуть, а предпочитал умереть с достоинством, как подобает белому человеку — то теперь в нем и впрямь зашевелилась надежда выбраться из этой передряги. Три дня пути… почему бы и нет? По сравнению с тем, сколько он уже прошел в этот раз… и в прошлые разы…

Джим натянул на плечо лямку мешка и тяжело поднялся на ноги. Он с трудом шагал по глубокому снегу, отворачивая лицо от ветра, чувствуя, как быстро колотится сердце, и борясь с приступами дурноты. Ему казалось, что он идет уже очень долго, и вот, окончательно выбившись из сил, он позволил себе обернуться, чтобы оценить пройденное расстояние.

От остатков костра его отделяло каких-нибудь тридцать ярдов.

Джим застонал и обреченно опустился в снег. «Идти за Диком было легче, — подумал он, — да, намного легче. С ним бы я, может, и выбрался.»

Мысль эта, мелькнув как предположение, несостоятельность которого Джим сам хорошо сознавал в первую минуту, быстро, однако, обращалась в уверенность. «Да, — повторял он, лежа в снегу, — я свалял большого дурака, что позволил ему уйти. Дик бы меня вытащил. У него силы на двоих хватит. Дурак я, вот ведь дурак! Что это я решил, будто мне пора помирать? Мне же всего пятьдесят четыре. Мой отец дожил до восьмидесяти!»