– Д-да.

– Я тут был всего неделю назад. Вы его не узнавали. Странное чувство – заглядывать в мрак прошлого, но…

– Да. Я знал, что у меня не может быть сына. Я был слишком молод. Я только хотел домой, к родителям, в Бишоп. И даже сейчас мне странно видеть, что Боб такой взрослый… – Тут на него обрушились последствия этой мысли: – Значит, мои родители умерли…

Рид кивнул:

– Боюсь, что да, Роберт. Вам еще предстоит вспомнить целую жизнь.

– Как лоскутное одеяло? Или сперва самые ранние воспоминания? Или я в какой-то точке застряну, и…

– На это вам лучше ответят доктора. – Рид замялся. – Послушайте, Роберт. Вы же были профессором?

Я был поэтом!

Но вряд ли Рид воспринял бы это звание как более высокое.

– Да. Заслуженным профессором в отставке. Английский язык и литература. В Стэнфорде.

– Ну, о'кей. Значит, вы умный мужик. Вам много чего предстоит выучить, но я спорю, что вы снова станете умным. И не паникуйте, если не можете чего-нибудь вспомнить. Но и не слишком напирайте. Наши врачи практически каждый день будут восстанавливать какую-нибудь дополнительную способность – теоретически считается, что так для вас менее травматично. И не важно, правда это или нет, главное – держать хвост пистолетом. У вас же здесь любящая семья.

Лена. Роберт на миг опустил голову. Не возврат в детство, но что-то вроде второго шанса. Если он вернулся из глубин Альцгеймера, если, если, если… то у него может быть еще лет двадцать впереди, чтобы вернуть то, что он потерял. Итак, две цели: стихи и…

– Лена.

– Что вы говорите, сэр? – наклонился к нему Рид. Роберт поднял глаза:

– Моя жена… то есть бывшая жена. – Он попытался вспомнить больше. – А вот чего я точно никогда не вспомню – это что было после того, как у меня шарики за ролики заехали.