— Доброго тебе дня, дорогая, — сказал он, аккуратно тронув ее за плечо. Не настолько сильно, чтобы разбудить окончательно, но вполне достаточно, чтобы Энн в полусне зашевелилась. За шестнадцать дет исполнения этого ритуала (за вычетом федеральных праздников и оплаченного двухнедельного отпуска каждым летом) Виндхэм во всех тонкостях отработал и отшлифовал свою технику.

Поэтому он был не просто удивлен, когда его жена не уткнулась лицом в подушку, сонно улыбаясь. Виндхэм был по-настоящему шокирован: она даже не сказала ему свое знаменитое «ум-м-мгу»! Ни тебе обычного, теплого и ласкового «ум-м-мгу», ни другого, более редкого «ум-м-мгу», означающего, что его жена, похоже, простудилась и неважно себя чувствует.

Никакого «ум-м-мгу» вообще!

Кондиционер в спальне отработал очередной цикл и отключился, и тогда Виндхэм впервые уловил этот странный полузнакомый запах. Не запах даже — скорее, слабый органический душок. То ли как от подкисающего молока, то ли как от немытых ног, вспотевших в тесной обуви.

Он стоял столбом в темной спальне, и в душе его созревало очень нехорошее чувство. Совсем не то нехорошее гипнотическое чувство, с каким остолбеневший Виндхэм наблюдал в гостиной Моники, как два лайнера поочередно, раз за разом, неудержимо врезаются во Всемирный торговый центр. То чувство было очень сильным, но назвать его сугубо персональным было нельзя, ну разве что совсем чуть-чуть, поскольку один из его отдаленных кузенов, четвероюродный или бог весть какой воды, зарабатывал себе на жизнь в одной из этих башен. (Этого кузена звали Крисом, и Виндхэму ежегодно приходилось освежать себе память с помощью адресной книги, чтобы вовремя послать дальнему родственнику по почте традиционную открытку, поздравляющую с днем его персонального ангела.)

Нынешнее нехорошее, то есть ужасно дурное чувство, зародившееся у Виндхэма, когда он не услышал от жены сладкого утреннего «ум-м-мгу», было не только чрезвычайно интенсивным, но также в самой высшей степени персональным.