- Ступи! Фитиль с курка! Фитиль на место! Пулю вбей! Порох на полку!

И Балазей как неживой команды справно, дельно, ловко выполняет и душистый приклад к плечу приставляет. Руки белые, пальцы дрожат, оторваться желают.

- Пали!

Закрыл глаза, повел стволом куда подалее и стрельнул!

Открыл...

Ан завертелся уже Миколайка, в летнем небе осенним листом закружился...

Тяжко охнул народ, зароптал. Балазей ружье в песок отбросил, в небо смотрит и слез не стыдится. Офицер:

- А подать ему водки! Фельдфебелю!

Все молчат. Только вдруг слышно в толпе:

- Улетит!.. Вот хотя б улетел!

А глянули - точно! Миколайка вновь крыльями машет, и хоть все ниже летит, но видно, что за город вытянет. А там за огороды, за поле, за речку...

Офицер:

- Взять! За мной! - и первым побежал. И солдаты за ним - так, с полсотни. А Балазей... и он туда же... Выбежали в поле - там бабы жито жали - закричали:

- К-куда?!

- А туда, - говорят, - в осоку залетел.

Там возле речки болото. Камыш, осока - во такие и выше. Гиблое место, тут разве найти? Но они по-военному, цепью пошли.

Балазей - тот по краю, по берегу речки идет. Думает: вот бы неловко ступить и не выступить. Вдруг...

Миколайка! Лежит. Щеки белые, губы красные - потому как в крови, грудь навылет пробита. И крылья в мелкий щеп изломаны, изодраны. Тонет в болоте, моргает, молчит.

Стоит Балазей, подойти не решается. Миколайка к нему повернулся, едва улыбнулся и шепчет:

- А крылья хорошие... были. И мазь... холодит. Лепота наверху, красота - потом прислушался, спросил:

- Кто это ходит?

- Солдаты, - отвечает Балазей, а сам уже не видит ничего, все плывет у него пред глазами.

Миколайка:

- Ох, сердце горит! Не могу! Остуди меня в речке.

Балазей, глаза утерши, подошел.

- Прости, - говорит.

- За что? Я ж сам прошу, - и зажмурил глаза Мйколайка.