Впереди – светлое будущее всего человечества…

Вот тоска-то! Верните все, как было раньше! Не терплю японцев! Видеть не могу арабов! Воевать хочу! Крови хочу! Товарищ Лаврентий, отделите этих арабов, чтобы было с кем воевать…»

– Не ожидал, что твой конспектик попадет к нам? – квартальный следователь закрыл тетрадь и положил ее на стол перед собой. – Вместе с твоимя оч-чень интересными приписками.

– Почему не ожидал? – голос студента все-таки дрогнул. – Я знал, что Манакин обязательно вам доложит, он спал на лекции, и я дал ему потом переписать. Я на это и рассчитывал…

Квартальный следователь медленно выпрямился в кресле:

– Вот как? Значит, ты делал это совершенно сознательно? Ты что, против политики Партии? Указываешь ей, чем заниматься? Товарищу Лаврентию указываешь?

– Не указываю – прошу… – тихо ответил студент.

Следователь с любопытством взглянул на него, побарабанил пальцами по толстой серой тетради с конспектами по курсу Истории Партии.

– Значит, крови хочешь, – с непонятной интонацией произнес он, и студент невольно втянул голову в плечи. – Значит, жизнь нашему молодому поколению кажется слишком пресной… Не привлекают, понимаешь, высоты коммунизма.

– Привлекают, – еле слышно отозвался студент. – Но борьбы хочется, товарищ квартальный следователь, как во времена великих походов…

Следователь вынул из нагрудного кармана гимнастерки коробку «Герцеговины флор», но закуривать не стал, а задал неожиданный вопрос:

– Ты никогда не задумывался о том, что было бы, если бы в тридцать седьмом Германия нас смяла? Только откровенно, я ничего не записываю.

Студент поднял голову и открыто взглянул на следователя:

– Задумывался. Сейчас вместо планеты Советская мы имели бы планету Третий Рейх, гораздо менее населенную. Которая в восьмидесятом году, как было бы намечено в программе НСДАП, вступила бы в эпоху коммунизма. И студенты просили бы вождя дать им возможность бороться, воевать. Люди должны бороться, должны враждовать – иначе застой и угасание.