Я скосил глаза вправо, изучая тактическую разметку, спроецированную милитумом на смотровое стекло. В тяжелую годину климоклазма я буду рад сдохнуть вместе со своими задушевными корешами: Загом, Зигфридом и Гусаком. То есть – со своим родным отделением.

Ага, а вот и Они. Скучились в районе второго вентиляционного ствола.

Ох, что я увидел, пока летел!

Наша пехота сновала над заводом целыми стаями. Мне, похоже, достался один из самых глухих маршрутов – возможно, как новенькому. Потому что в основном наши работали секциями по три-пять человек.

И сейчас все эти секции спешили убраться от синтезмашин подальше.

Я прошел на бреющем полете над сворой неподвижно замерших термитов. Как новенькие – только черные. Это потрудилась плазменная пушка, главный козырь огневых секций.

А вот кому-то из наших не повезло. Голова отдельно, тело – выдавлено наружу через трещины в экоброне. Внутренний взрыв.

Интересно, чем это его так?

Оставшаяся без хозяина «Сьюздаль» носилась как заводная, стукаясь с оглушительным звоном о штабеля швеллеров.

В «Сьюздали» закоротило разделитель стрельбы. Автомат плевался реактивными струями, но не стрелял.

Вот это ярость, я понимаю.

* * *

Тут-то вибробуры и пригодились..

Когда я подлетел к своему отделению, то обнаружил, что под фундаментом свинофермы – да-да, там была свиноферма, рабочие Копей не желали жрать консервы, и после Эсквемелина я их понимаю! – под фундаментом уже выкопан великолепный бункер. В него-то мы с Дюмульё и занырнули.

– Это он? – осведомился Гусак.

– Ясный перец… эхм, виноват… Так точно, сениор! Гусак смерил Дюмулье взглядом.

– Лучше бы вы, офицер, не аппаратную захватили, а узел связи, – проворчал он. – И растолковали нам, что к чему.

– А вы-то сами узел связи захватили? – парировал Дюмулье.