Все было гадко, безобразно до ужаса – и на душе, и в мыслях – абсолютно все, несмотря ни на что.

Откуда появилось это непонятное, злое, тревожное ощущение надвигающейся катастрофы? Еще утром, проснувшись ни свет ни заря, а точнее, как бы очнувшись от сна, он понял, что сегодня – день открытия выставки, его персональной выставки, которую он ждал и к которой старательно готовился – этот день буквально наезжает на него, неотвратимо и безжалостно, словно асфальтовый каток. Нет сил отпрыгнуть!

Нечто подобное случалось и раньше. Ощущение надвигающихся неприятностей, наваливающегося абзаца никогда его не подводило. Что-то произойдет наверняка и обломится острым по голове. Несмотря на предчувствие, ударит внезапно, влом: хлебалом только щелкнешь. Сгруппироваться не успеешь.

Единственное, что можно было сделать толкового, так это продолжать жить. Жить, ожидая удара. Рождества Христова. «Наши письма не нужны природе», – прозвучало тут же в ушах – и не как ответ, а как истина. В последней инстанции. Ну, слава богу! Наконец-то.

Цель достигнута.

Здесь, в закутке, можно было распустить слегка галстук, расстегнуть верхнюю пуговицу на рубашке, закурить и отрешиться – минут на пять.

Он сел на подоконник, облегченно вздохнул и расслабился, прикрыв глаза: хорошо!

– Николай Сергеевич?

О боже! И здесь достали.

Перед ним стоял невысокий мужчина в летах уже, с сединой, лысоватый. Белов мог поклясться, что видит его впервые.

– Давайте познакомимся, – предложил мужчина.

– Давайте, – обреченно кивнул Белов. – Если это ни к чему не обязывает.

– Да как уж выйдет, – уклончиво вздохнул незнакомец. – Власов моя фамилия, Владислав Львович. Но вам это, конечно, ни о чем не говорит.