– Что, с Борькой? – удивился Белов. – Знаком? Да вы с ума сошли!

– То есть? – опешил Власов. – Вы хотите сказать, что первый раз о таком человеке слышите?

– Нет, я хочу сказать нечто обратное. С Борисом мы с семнадцати лет. Огонь, воду, медные трубы. «Знаком»! – язвительным тоном повторил Белов. – Вот глупость-то! Да Борька – друг! Брат, черт возьми! – Белов расхохотался: его совсем было отпустило, но вдруг он спохватился и осекся: – Что это вы плетете? Куда Борька исчез? Никуда он не исчезал. Борька был, Борька есть, Борька будет быть.

Власов, молча кивнув, усмехнулся:

– Если бы! Но это не так.

– С чего вы взяли?

Власов пожал плечами и язвительно пояснил:

– Мы это взяли из материалов уголовного дела, Николай Сергеевич. Из дела об его исчезновении. И давайте договоримся – сейчас вопросы задаю я. А вы отвечаете, вам понятно?

– Нет, непонятно. И больше всего мне непонятен ваш тон. Он мне не нравится. Это я вам уже, заметьте, второй раз говорю. Бросьте «оральные» замашки, или прекратим разговор. Вы не прокурор, а я не подсудимый.

– Не подсудимый. Согласен. Однако вы и не совсем свидетель. Скорее всего, вы подозреваемый, имеющий все шансы превратиться в обвиняемого. Что вы глазки на меня выпучили? У вас неплохо получается. Искреннее недоумение, вижу. Довольно убедительно. Хорошо. Сейчас я объясню. – Власов поправил диктофон на столе и откашлялся. – Дело состоит в том, что господин Тренихин бесследно исчез.

– О чем вы? Что означает: «исчез»? И вообще – интонации у вас удивительные. Вы так говорите, будто вы из КГБ, а Борька знал секрет приготовления золота из грязи. И вдруг исчез. Чушь! Да сейчас вообще никто не исчезает. Наоборот, из кожи лезут, чтоб не исчезнуть. Деньги-то крутятся. Попробуй, исчезни сейчас. Тут же скоммуниздят все ваши кормушки. Да многие теперь даже за бугор боятся надолго ехать – там зашибешь на год, на два, а здесь навсегда исчезнешь.