— Надо же… Достоевский, Пастернак, Воннегут… И где поотхватывали? На базе работаете, что ли?

— В редакции, — ответила Стеклова, недовольно подумав: будто оправдывается перед этим проходимцем. — Сами-то кто будете?

— С этого бы и начали. — Он вновь обмяк в кресле, пропустив вопрос мимо ушей. — Значит, угодил к журналистке, — произнес так, будто оценивал сказанное со стороны, и с беззастенчивым интересом стал разглядывать ее. Журналисты народ любопытный, в чем-то близкий нашему брату.

— А кто ваш брат?

Снова сделал вид, что вопрос не относится к нему. Продолжал размышлять вслух:

— Как и у нас, жажда невероятного, стремление осветить будни героическим, необыкновенным. Правда, областной газетчик не может сесть на лайнер и полететь за материалом в Калькутту или Лондон. Зато в его возможностях эдаким фертом явиться, скажем, на завод или в какое-нибудь хозяйство, где ему будут улыбаться, как кувейтскому шаху или английской королеве.

Развязный тон не понравился Стекловой. Между тем, парня понесло. Ощущение безопасности вызвало красноречие и придало смелость. Его вертлявому телу было явно тесновато в кресле, руки-ноги то и дело подергивались, будто он вот-вот собирается вскочить и умчаться в ту неизвестность, откуда явился. Раскосые глаза блестели избытком энергии и были, пожалуй, тем шлюзом, который давал ей некоторый выход…

Вероятно, он решил всерьез разозлить ее, даже попугать. Откинувшись в кресле, еще раз обвел комнату цепким взглядом:

— Недурственно живете. Книжный дефицит, хрусталек в серванте. Небось и золотишко имеется?

«Имеется, — подумала она. — Мамины сережки, две обручалки, благородно оставленные Кротовым при разводе, медальон на тонкой цепочке, подаренный родителями после окончания института. Словом, достаточно, чтобы этот бродяга, забрав все, почувствовал себя богачом».