Янис послушно опустил весла и сделал сильный гребок. Мышцы на его спине красиво напряглись. Янис любил свое тело, свои красивые мышцы, белые зубы и черные усы. Он любил себя весело и легко, потому что знал, что его красота доставляет удовольствие - и Зое, и прачке Медее, обстирывавшей рыболовную артель на Лимане, и темнокудрой Рахили, пасшей своих козочек на выжженных жарой склонах. Он любил сам смотреть на себя в мутное бритвенное зеркальце и все старался повернуться к себе в профиль, потому что так он был особенно красив. Жаль только, что сын пошел в Сатыросов.

Темная громада фелуки встала перед ними неожиданно; Янис чуть не врезался в борт, сидящий на руле Ставрос ловко вывернулся, и шаланда подошла к фелуке впритирку. Фелука стояла темная, со спущенными парусами, на борту не горело ни одного огня.

- Спят они там, что ли? - пробормотал папа Сатырос. Вода билась о борт фелуки, мачты терялись в тумане.

- Это точно «Яффо»? - спросил Янис.

- Нет, - злобно сказал папа Сатырос, - это «Летучий голландец». Видишь огни на мачтах?

- Типун вам, папаша, на язык, - флегматично заметил Ставрос. Шаланда болталась на воде, норовя врезаться в фелуку носом,

Янис опустил в воду одно весло и принялся табанить. Какое-то время ничего не происходило.

- Крикнуть? - с надеждой спросил Янис, которому надоело.

- Я тебе крикну! - прошипел сквозь зубы папа Сатырос и тут же приложил рупором руки к усам и крикнул: - Эй, на фелуке!

- А-а! - откликнулись сверху. Остальные звуки съел туман.

- Спите, что ли? - воззвал Сатырос наверх. - Эй! Эфендим!

- О-уу! - откликнулись сверху.

Темный человек, перегнувшись с темного борта фелуки, протянул темный тюк. Папа Сатырос осторожно, как ребенка, принял его и уложил под скамью. Полдюжины тюков плотно легло на дно шаланды.

Фелука качнулась на воде, взвились треугольные паруса.

- Пошла, красавица, - крикнул папа Сатырос. - Эй, там, на фелуке! Хошчакалын что ли!