"Ничего нет."

- Зря не досидели спектакль, а, Прохор, а?

- Эх, Уся, разве ж это - театр!

- То верно, конечно, раньше был театр - да.

- А это - говно.

- Эк, ты, Прохор... есть и ничего себе.

Шли молча; миновали Лужскую заставу, вышли к Шабловке. Мимо радиотолкучки, булочной, аптеки - свернули в обширную арку еще настоящего, каменного дома; гулкая мрачная арка, метров на двадцать, тяжелым эхом разбрасывала шаги случайных вечерних прохожих, словно вышвыривая из нутра своего, туда, где через заросший липами и вишнями (привозили лет десять еще назад детскую площадку: самосвал песка, грибок и доски, грибок остался - в липах; липы все равно разрастались, копали трубы, липы и вишни, вестимо, рубили, - упало как-то дерево, трубу прорвало, двор затопило, воду отсосали, не копали больше, а липы с вишнями, - что им?) - через дворовые заросли можно выйти к Коллежскому валу, кстати, зачем?

- У Соломона тут праздники были...

- Ты про ящик?

Прохор и Устин переглянулись. Ну да, еще бы! И свернули с Коллежского обратно, к Липецкой, через железку; на Лужское кладбище.

- Соломон обрадуется, - говорили, - про театр расскажем.

Были еще ворота открыты. Луна выявлялась, вытягивая тусклые тени из дорожек асфальтовых, плит, надгробий. Где-то... а ведь на кладбище - это всегда "где-то", замечали: по кладбищу можно идти долго, очень долго; центральная аллея, колумбарий, афганцы, коммунисты, ученые, потом, если чуть под горку, где асфальтовые дорожки сперва трескаются и - напрочь исчезают потом, там уже даже и не идти, а продираться: клены, акации, ели, осины; днем света нет, ночью - тьмы, все не так! тишина? нет, запах, запах пыли и влаги растворяет в себе любой звук, взмахнула ворона с креста, рухнула на ограду сухая еловая ветка - ни звука, потому что все равно: тишина.

И только, почти хрустальные, звенят черные ветви деревьев, точно черные колокольчики: покойники, может, смеются так. Тишина звона морозных колокольчиков.

Глава Четвертая.

"Birke im Felde".